Неточные совпадения
— Говорил он о том, что хозяйственная деятельность людей, по смыслу своему, религиозна и жертвенна, что во Христе сияла душа Авеля, который жил от плодов земли, а от Каина пошли окаянные люди, корыстолюбцы, соблазненные дьяволом инженеры, химики. Эта ерунда чем-то восхищала Тугана-Барановского, он изгибался на длинных ногах своих и скрипел: мы — аграрная
страна, да, да! Затем курносенький стихотворец читал что-то смешное: «В ладье мечты утешимся, сны
горе утолят», — что-то в этом роде.
Тут целые
страны из гипса, с выпуклыми изображениями
гор, морей, и потом все пособия к изучению всеобщей географии: карты, книги, начиная с младенческих времен географии, с аравитян, римлян, греков, карты от Марко Паоло до наших времен.
Нет науки о путешествиях: авторитеты, начиная от Аристотеля до Ломоносова включительно, молчат; путешествия не попали под ферулу риторики, и писатель свободен пробираться в недра
гор, или опускаться в глубину океанов, с ученою пытливостью, или, пожалуй, на крыльях вдохновения скользить по ним быстро и ловить мимоходом на бумагу их образы; описывать
страны и народы исторически, статистически или только посмотреть, каковы трактиры, — словом, никому не отведено столько простора и никому от этого так не тесно писать, как путешественнику.
Например, в Китае иностранцам позволено углубляться внутрь
страны на такое расстояние, чтобы в один день можно было на лошади вернуться домой; а американский консул в Шанхае выстроил себе дачу где-то в
горах, миль за восемьдесят от моря.
Что непременно и было так, это я тебе скажу. И вот он возжелал появиться хоть на мгновенье к народу, — к мучающемуся, страдающему, смрадно-грешному, но младенчески любящему его народу. Действие у меня в Испании, в Севилье, в самое страшное время инквизиции, когда во славу Божию в
стране ежедневно
горели костры и
Как и надо было ожидать, к рассвету мороз усилился до — 32°С. Чем дальше мы отходили от Сихотэ-Алиня, тем ниже падала температура. Известно, что в прибрежных
странах очень часто на вершинах
гор бывает теплее, чем в долинах. Очевидно, с удалением от моря мы вступили в «озеро холодного воздуха», наполнявшего долину реки.
Горная
страна с птичьего полета! Какая красота! Куда ни глянешь — всюду
горы, вершины их, то остроконечные, как петушиные гребни, то ровные, как плато, то куполообразные, словно морская зыбь, прятались друг за друга, уходили вдаль и как будто растворялись во мгле.
Ветер дале побежал.
Королевич зарыдал
И пошел к пустому месту,
На прекрасную невесту
Посмотреть еще хоть раз.
Вот идет; и поднялась
Перед ним
гора крутая;
Вкруг нее
страна пустая;
Под
горою темный вход.
Он туда скорей идет.
Перед ним, во мгле печальной...
Прискучили леса и пустыни, прискучили благочестивые старцы; не иноческой тишины мне хотелось, хотелось повидать дальние
страны, посмотреть на чужие государства, поплавать по синему морю, походить по
горам высоким.
Для пользы, сударыня, государства, — для того, чтобы все было ровно, гладко, однообразно; а того не ведают, что только неровные
горы, разнообразные леса и извилистые реки и придают красоту земле и что они даже лучше всяких крепостей защищают
страну от неприятеля.
Панталеоне тотчас принял недовольный вид, нахмурился, взъерошил волосы и объявил, что он уже давно все это бросил, хотя действительно мог в молодости постоять за себя, — да и вообще принадлежал к той великой эпохе, когда существовали настоящие, классические певцы — не чета теперешним пискунам! — и настоящая школа пения; что ему, Панталеоне Чиппатола из Варезе, поднесли однажды в Модене лавровый венок и даже по этому случаю выпустили в театре несколько белых голубей; что, между прочим, один русский князь Тарбусский — «il principe Tarbusski», — с которым он был в самых дружеских отношениях, постоянно за ужином звал его в Россию, обещал ему
горы золота,
горы!.. но что он не хотел расстаться с Италией, с
страною Данта — il paese del Dante!
Бог помощь вам, друзья мои,
И в счастье, и в житейском
горе,
В
стране чужой, в пустынном море
И в темных пропастях земли.
Между тем мы поднимались все выше и выше в
горы, теперь уже вдоль течения быстрой Арагвы. Миновав ее, мы начали углубляться в
страну горцев.
Утром в далекой дымке открылись бурые, пустынные берега Аттики, на юге синели под солнцем благородные очертания пелопоннесских
гор. И я уже с другим настроением смотрел на прекрасную
страну, медленно выраставшую из лазурной дали. Я чуял теперь не жившую там когда-то красоту, а что-то совсем другое.
Птичка божия не знает
Ни заботы, ни труда,
Хлопотливо не свивает
Долговечного гнезда,
В долгу ночь на ветке дремлет;
Солнце красное взойдет,
Птичка гласу бога внемлет,
Встрепенется и поет.
За весной, красой природы,
Лето знойное пройдет —
И туман и непогоды
Осень поздняя несет:
Людям скучно, людям
горе;
Птичка в дальные
страны,
В теплый край, за сине море
Улетает до весны.
— «Прорезать
гору насквозь из
страны в
страну, — говорил он, — это против бога, разделившего землю стенами
гор, — бы увидите, что мадонна будет не с нами!» Он ошибся, мадонна со всеми, кто любит ее. Позднее отец тоже стал думать почти так же, как вот я говорю вам, потому что почувствовал себя выше, сильнее
горы; но было время, когда он по праздникам, сидя за столом перед бутылкой вина, внушал мне и другим...
Как же ты пришла из этой
страны, неведомой мне, через моря, реки и
горы, через леса?
Быстро росло всеобщее сочувствие к императрице, как к главной жертве и олицетворению
горя всей
страны.
— Не молитвы, а думы хитрой жду от советника и друга. Твоя голова не
горит, не идет кругом, как моя. Ты для меня раз, в другой я для тебя, будут и за нас, мы за них, круговая порука, хоть стоном пойди земля! И в других
странах, сказывают наши ездоки, знатные люди не иначе крепко держатся.
В нейгаузенской долине, где пятами своими упираются
горы ливонские и псковские, проведена, кажется, самою природою граница между этими
странами. Новый Городок (Нейгаузен) есть уже страж древней России: так думали и князья русские, утверждаясь на этом месте. Отважные наездники в поле, они были нередко политики дальновидные, сами не зная того.
Горе той
стране, в которой шайка шалопаев во все грубы трубит: государство, mon cher! — c'est sacrrrre! [Мой милый — это свящщщщенно! (фр.)] Наверное, в этой
стране государство в скором времени превратится в расхожий пирог!
Мечты любви умчались, как туман.
Свобода стала ей всего дороже.
Обманом сердце платит за обман
(Я так слыхал, и вы слыхали тоже).
В ее лице характер южных
странИзображался резко. Не наемный
Огонь
горел в очах; без цели, томно,
Покрыты светлой влагой, иногда
Они блуждали, как порой звезда
По небесам блуждает, — и, конечно,
Был это знак тоски немой, сердечной.
Потом уехали в ту ужасную
страну, где нас ждало
горе, где погиб граф, где умерла моя девочка.
Гении всех веков и
стран говорят на различных языках, но
горит во всех их одно и то же пламя.
И во сколько раз счастливее их те старые и молодые туристы, которые, не имея денег, чтобы жить в отелях, живут где придется, любуются видом моря с высоты
гор, лежа на зеленой траве, ходят пешком, видят близко леса, деревни, наблюдают обычаи
страны, слышат ее песни, влюбляются в ее женщин…
Если
гора пойдет и река поднимется, народ оценит помощь, какую вы окажете всей
стране этою услугой.
Уже любопытные из отдаленных земель приезжают видеть сию чудесную
страну, которая представляет взору и гранитные
горы Швейцарии, и плодоносные долины Пьемонтские;
страну, где творческая Натура с нежными красотами соединила величественные; где в одно время и зима свирепствует, и весна улыбается; где мудрый наблюдатель Природы находит для себя разнообразные богатства, и где чувствительное сердце, наскучив светом, может насладиться самым приятнейшим уединением.
Уже орлы наши парили под небесами Востока; уже крылатая молва несла в
страны Великого Могола имя Российской Монархини; уже воинство наше, то подымаясь к облакам на хребте
гор туманных, то опускаясь в глубокие долины, дошло до славных врат Каспийских; уже стена Кавказская, памятник величия древних Монархов Персии, расступилась перед оным; уже смелый вождь его приял сребряные ключи Дербента из рук старца, который в юности своей вручал их Петру Великому, и сей град, основанный, по восточному преданию, Александром Македонским, осенился знаменами Екатерины… когда всемогущая Судьба пресекла дни Монархини и течение побед Ее.
Эти звуки, полные дикого возбуждения, надолго остались у меня в памяти, и впоследствии не раз, когда я с стесненным сердцем смотрел на угрюмые приленские виды, на этот горизонт, охваченный
горами, по крутым склонам которых теснятся леса, торчат скалы и туманы выползают из ущелий, — мне всегда казалось, что этот дикий крик хищника носится в воздухе над печальною и мрачною
страной.
Мое одно — одна любовь святая
К родной
стране — я сын ее, любовью
Сыновнею
горит душа моя!
Ради вольности веселой
Собралися мы сюда.
Вспомним
горы, вспомним долы,
Наши нивы, наши села.
И в
стране, в
стране чужой
Мы пируем пир веселый
И за родину мы пьем…
Мы пируем…
— Agent psychique, или гиппократовы черты, — это непостижимые, роковые, странные обозначения, которые давно известны. Эти неуловимые черты появляются на лицах людей только в роковые минуты их жизни, только накануне того, когда предстоит свершить «великий шаг в
страну, откуда путник к нам еще не возвращался»… Эти черты превосходно умеют наблюдать шотландцы и индусы Голубых
гор.
Я молчал. Над
горами слегка светлело, луна кралась из-за черных хребтов, осторожно окрашивая заревом ночное небо… Мерцали звезды, тихо веял ночной ласково-свежий ветер… И мне казалось, что голос Микеши, простодушный и одинаково непосредственный, когда он говорит о вере далекой
страны или об ее тюрьмах, составляет лишь часть этой тихой ночи, как шорох деревьев или плеск речной струи. Но вдруг в этом голосе задрожало что-то, заставившее меня очнуться.
О, мощно-истинный, как Ра, возлюбленный солнца, повелитель обоих Египтов! С востока на запад и с запада на восток объехал я вверенную мне тобой область; я был у богов южной
страны и был у богов северной
страны; всюду набирал я здоровых юношей в твое могущественное войско заранее и всех их запер в тюрьмы и в амбары, пока они еще не успели разбежаться в
горы; ибо ты ведаешь, что мирные египтяне не любят войны и страшатся твоего взора.
«В какой, скажи, о Гвидо, мы
стране?
Какое с нами
горе иль обида
Случилися? Скажи мне все, зане...
Уже его открыли взоры
Вдали Акрокоринф и
горы,
Слиянны с синевой небес.
Он входит в Посидонов лес…
Все тихо: лист не колыхнется;
Лишь журавлей по вышине
Шумящая станица вьется
В
страны полуденны к весне.
И сидели, в длинном строе,
Грустно-бледная семья —
Жены, девы падшей Трои,
Голося и слезы лья,
В
горе общем и великом
Плача о себе самих,
И с победным, буйным кликом
Дико вопль сливался их…
«Ждет нас горькая неволя
Там, вдали, в
стране чужой.
Ты прости, наш край родной!
Как завидна мертвых доля...
Чу! труба продребезжала!
Русь! тебе надменный зов!
Вспомяни ж, как ты встречала
Все нашествия врагов!
Созови от
стран далеких
Ты своих богатырей,
Со степей, с равнин широких,
С рек великих, с
гор высоких,
От осьми твоих морей!